Мир вам дорогие братья и сестрички! Ух, дописала длинный текст. Решила поделиться с вами одним чудным и сокровенным видением. Хотя это не сон, а явь, но в своей чудной надмирности подобен незабываемому сновидению. Видение давнее, 14- летней давности, но остается актуальным и по сей день, особенно в свете информации от Ильи. Эдакий драгоценный камешек, имеющий свойство возрастать. Этот дар неизреченной благодати тогда буквально свалился на меня после причастия. Спустя несколько лет, «случайно» попалась книга архимандрита Софрония (Сахарова) «Видеть Бога как Он есть». В книге многие подобные переживания, прочувствованные мною тогда, отец Софроний называл «видением нетварного света». Эту книгу перечитывала не один раз. И каждое прочтение, как новое открытие. Через Илюшин «хлебушек», видение осветилось с новых ракурсов, и само освятило (для меня) понятия: – «вечность» или «параллельный нетварный мир». Еще в другой книге отца Софрония (название не помню) прочитала, что если Господь, по неизреченной Своей милости, изливает свой Свет в душу новоначальную, душу не подготовленную, то примерно 13-14 лет (как раз получается возраст отрочества) должно пройти, чтобы душа доросла до понимания и усвоения полученного. Поэтому этот драгоценный камешек и растет. Может поэтому спустя 13 лет и появился в моей жизни живоносный источник - Собор Ильи, Иоанны и Софии Божией. И камешек стал помогать усвоению живительной воды.
Тогда, по горячим следам, в течение недели поспешила записать мельчайшие подробности этого события, дабы не потерялись в памяти со временем. Поэтому, трудность не в восстановлении увиденного, трудность в изложения неизреченного доступным языком. Поэтому, кое-где процитирую мои дневниковые записи, подобными рассуждениями из книги о. Софрония. Мысль - поделится этим видением, давно обуревает. Текст начала потихоньку набирать с месяц назад. Но, даже по прошествии стольких лет, при написании волновалась. Поэтому, то набирала текст, то бросала. Бороли помыслы – да кому нужны столь давние переживания, - да не в тему. Но вот просмотр последних роликов Ильи (особенно «Геополитика Исхода - 03), подвиг меня на твердую решимость дописать и выложить на форум. Сила Божественной любви, прилив сил и энергии, да ведь как раз подобное этому и было в том давнем видении, значит, как раз в тему.
Ну с Богом! 22 марта 2002 г. в первую субботу Великого поста (моему воцерковлению тогда шел восьмой год) намеривалась причаститься. На этот день было перенесено празднование 40-ка святых мучеников Севастийских. Хотелось за первую постовую неделю поглубже войти в пост и покаяние, но получилось даже не «как всегда», а гораздо круче. С первого дня поста искушения посыпались, как никогда ранее. И дома и на работе такой огонь запылал, металась как уж на сковородке. К концу недели сердце превратилось в обугленную головешку. Вместо покаяния - уныние и полнейшее окаменение ума и сердца. Даже каноны св. Андрея Критского меня не оживляли, слушала не слыша, мозг гудел от решения навалившихся проблем. И все же решила не отказываться от причастия, надеялась, что ближе к литургии придет сокрушение и умиление. Сухо, как бухгалтерский отчет, составила реестр грехов и сдала на вечерней. Вместо облегчения - появилась досада на себя. В голове гвоздем зацепилась мысль – идти к причастию в таком окаменении нельзя. Оставалась надежда на литургию. Но на литургии к досаде на себя, добавилось еще и злобное раздражение от задевающих меня, носящихся со свечами по храму, «бегунков». Во время Хирувимской захлестнула волна двух помыслов: первый, – «к причастию не готова, будет в осуждение», и второй упертый, – «имею право, ведь я все «положенное» сделала». Стала взывать о помощи к Богородице и мч. Валентине. Злобное раздражение стало рассеиваться, и появилось новое чувство - крайнего омерзения к себе. Почувствовала себя хуже всех, стоящих в храме. На ум пришла и зацепилась отчаянная молитва- вопль: - «Господи, помилуй мя, паче всех грешную». Даже скупая слезинка выдавилась. Борения помыслов были прерваны, поднявшимся в храме, шорохом. Выстраивалась очередь на причастие. Меня как стенке приперло: да – нет, иду - не иду. Из сердца рванулся отчаянный вопль: «Господи, Ты же видишь, что мне никак нельзя причащаться. Но если не Ты, как же я исправлю себя своими силами, только ТЫ можешь это сделать! Поэтому я все равно пойду к чаше»! Начала озираться в поисках конца очереди, и вдруг в остолбенении замерла на месте. В голове раздалось подобие щелчка и из ушей как бы невидимые пробки выскочили. Как гром среди ясного неба услышала, читаемые на клиросе, покаянные молитвы. Читали их уже несколько минут, но воспринимались, как шумовой фон. Теперь же, казалось, в храме повисла абсолютная тишина, пронзаемая этими покаянными словами. Каждое слово было материальным. Оно не произносилось, оно рождалось там на клиросе. Каждое сотворенное слово, раздвигало стены храма и, пронзая купол, стремительно взлетало вверх. Далее, уже с небесной выси оно, также молниевидно возвращалось в храм и буквально вонзалось мне в сердце. (Вспомните энергографию молитвы у Ильи). А что творилось в сердце от этих слов невозможно передать. Сердце таяло и впитывало эти слова, как изсохшая земля долгожданную каплю дождя. Время чудным образом изменилось (растянулось). Каждое слово слышалось и воспринималось отдельно. Проходил значительно длительный временной промежуток, за который слово, совершив молниевидный путь (вверх – вниз), вонзалось в сердце, усваивалось им, и настраивало его на трепетное ожидание следующего. Таких покаянно-сладких слов не слышала никогда ранее. Теперь не скудная слезинка, а потоки слез лились из глаз. Уста же твердили одно: - еще-еще-еще…, подождите не выносите чашу, не пресекайте эту огненную словесную реку, я не насладилась!
Но вот молитва пресеклась, выносят чашу. И что же!? Отверзлись не только уши, но и очи. Физическим зрением вижу батюшку держащего чашу, вижу людскую ленту, движущуюся к ней. Но это видится как- то отдаленно и смутно. Ясно же вижу – как в абсолютно пустом храме на амвон из алтаря вышел в сиянии неизреченной славы САМ ХРИСТОС! Это не физическое, а какое-то особенное сердечное видение или чувствование. Храм был переполнен народом, поэтому вынесли две чаши. Суетная мыслишка запрыгнула в голову – к кому пойти? – Пожалуй, к настоятелю, - вот и стайка моих сестер милосердия к нему направляется (на тот момент я была активной участницей сестричества при храме). Но эта мысль моментально сметается другой грозной и властной: - ты что? – ты о чем? – какой настоятель? - какие сестры? – здесь сейчас нет никого - здесь только один ОН (Христос)! По мере приближения к чаше в душе стал нарастать трепет. Метра за два до чаши на доли секунд душа, не выдержав этого волнения, буквально выпрыгивает из тела и застывает в паре метров. Тело начинает обмякать, колени подгибаются. Я мысленно кричу, - стой, вернись! Хлоп, и она снова в теле. Причастие, а затем запивка в полной отключке всяких чувств. Неведомо, как и когда вернулось осознание, и можно ли было это назвать осознанием. Архимандрит Софроний так описывает этот момент: «Покаянный порыв временами бывает всепоглощающим. В уме и сердце нет ничего, кроме страдальческого сознания. И вот непредвиденным образом в темницу души проникает Свет несозданного Солнца: тот свет, что исполняет все космические просторы (вечность). Он любовно объемлет наш ум и сердце. Мы видим Его и пребываем в Нем». Все:- и душа, и тело, и сердце невообразимо изменились. Они как бы слились в одно блаженное созерцание и бессловесное славословие Господа. Может отдаленно подойдет такое определение – восхищенное созерцание Господа, вошедшего в сердце.
Физическое окружение стало восприниматься в ином измерении. Телом я по прежнему пребывала храме, видела людей и все происходящее в нем перед собой, как бы лицом - к лицу. Но в то же самое время все это я видела, как бы и сверху из необозримой выси. Там, в этой выси, где в трепетном изумлении парила душа, я оставалась абсолютно одна пред лицем Бога и в Боге, и все происходящее виделось через Него и Им. Душа блаженно, подобно орлу парила в неком светоносном пространстве. «Когда дух восхищается в сферу умного Света, вместе с потерей ощущения окружающего его вещественного мира, теряет он и ощущение своего тела. Восхищается дух в это видение с такой нежностию, что он не может дать себе отчета, что с ним происходит. Не может он после сказать, был ли он в теле, или вне тела». (Архимандрит Софроний). Остановился бесконечный поток всегда толпящихся в уме мыслей. Восторженного ума коснулся один единственный помысел – что это и, как назвать это пространство, это состояние. Молниеносно пришел ясный, краткий и исчерпывающий ответ – МИР! Светоносный радостный МИР, невообразимый покой и безмятежность окутали душу. Мир и покой были абсолютно недвижимы, и в тоже время пронизаны каким-то сверхмощным движением или вибрацией. Все земные проблемы исчезли напрочь. Где то в глубине души память о них сохранялась, но в этой выси они казались ничтожно мелочными, как дым. «Сей Свет, присущий отцу Светов перерождает и даже новотворит нас; радикально изменяется направление нашего внимания: прежде оно влеклось к земле и временным вещам; по воздействии благодати оно, внимание, заключается внутрь и оттуда восходит в духовную сферу невидемого и вечного. Что раньше казалось нам важным и даже великим, становится ничтожным для нашего духа.» (Архимандрит Софроний).
С этой необозримой выси всех людей, ходящих там, внизу и одновременно здесь (для физического зрения), я видела по новому. Я их бесконечно любила! Сердце плавилось и таяло от этой горячей любви, но еще более оно восхищалось этой неизреченной любовью и милостию, изливающихся на нас от Бога. Во мне возник вопрос (не понятна природа этих вопросов, ибо ум молчал и блаженно парил) - вот несколько минут назад ты гневалась и раздражалась, если кто-либо из этих людей задевал тебя, теперь же - что? Молниеносный ответ рванулся прямо из сердца. «Я бы кинулась ему в ноги, даже самому зловонному бомжу и целовала бы их, обливая слезами». Именно так, и только так, чувствовало, любило и желало в тот момент сердце. Взгляд упал на, висевшую рядом, икону Владимирской Божией Матери. Через призму этого горнего МИРА вижу, что они (Божия Матерь и Богомладенец) живые. Физические глаза никаких изменений на иконе не наблюдали, но душа трепетно зрит живую плоть и кровь, зрит сияющие любовью живые Лики. Еще вижу - от сердца Божией Матери вытекает огненная река любви и направляется к сердцу Богомладенца. Навстречу этой пылающей любви из сердца Сына к сердцу Матери вытекала такая же огненная река любви. Эти две реки встречаются, сливаются в единый мощный поток, а затем, водопадом огненной любви низвергаются вниз, где разливаются в безграничный океан. И люди там внизу ходят в этом океане любви, как в неком эфире, и равно омываются этой любовью. Изумляло, что Исус и Божия Матерь отдавали свою любовь без остатка, буквально до капли истощая себя (как бы умирая). И в тоже время, этот поток был неистощаемый и непрерываемый. Божественная Любовь эта разливалась нелицеприятно. Все – и смиренно молящиеся и бегающие по храму, и богатые и нищие, все там внизу (совершенно не подозревая), равно омывались этой любовью. «Действием Света сего внутри кающегося раскрывается дивный цвет: Персона –Ипостась. И мы познаем, что посему в нас началу свойственно любовью вместить в вечности невыразимо грандиозную и святую жизнь…. Когда сей Свет благоволением Бога осеняет нас, тогда ипостасное начало в нас из потенциального состояния в рождении нашем актуализируется и становиться способным «видеть» Бога, поспринять Его бытийную силу, богатство жизни Самого Бога». (Архимандрит Софроний).
Взгляд перешел на противоположную сторону, где в полный рост на стене были изображены вел. мученицы Екатерина и Варвара. – О, они тоже живые, тоже плотью и кровью здесь присутствуют. - И как же ликуют, как победно сияют в их руках мученические кресты. Из глаз вмуч. Екатерины прямо мне в сердце лучиком идут слова: – Ну что, теперь ты знаешь, за какого Христа мы пострадали!? Как сладко было нам принять мученичество за ТАКОГО Христа! Теперь я уже специально обвожу взглядом храмовую роспись и иконы. Все живые! Весь храм заполнен реально живыми святыми, все ликуют и славят Бога. Внимание души переводится на Богослужение. Там внизу, (и одновременно здесь), служится водосвятный молебен. Но теперь значение слов воспринимается, не как ранее при чтении причастных молитв (каждое слово отдельно), а как некие радостно струящиеся ручейки живоносной энергии. Душа опять восторгается этим зрением. – Ах, какие сладкие, подобно потокам меда, возгласы, славящие Господа, льются из уст священника! – Ах, как громогласно, чудными ангельскими голосами вторит ему хор (на клиросе всего два человека)! – Да они (певчие) и сами сияют подобно ангелам!
Душа парит в этой благодати, в этой светоносной выси, омываясь волнами мира, сверхдинамичного покоя, и любви. И все же иногда малюсенькая мыслишка-прошение тихонько, почти не осознано, поскуливает на дне ума. Даже не мыслишка, а трепетное прошение. Если облечь его в словесную форму, получилось бы так: - Господи продли, продли эти минуты, не отправляй меня туда вниз. Знаю что не достойна, что должно мне туда вернуться, но останови время, дай еще побыть здесь, дай еще насладиться Тобой и в Тебе!
Служба заканчивается. В окружении прихожан, но в тоже время в абсолютном одиночестве, паря в светоносном мире, медленно продвигаюсь к кресту. Но нет, не одна, прохожу через строй живых святых. По ходу движения, останавливаюсь перед каждой иконой и низко кланяюсь. Невозможно пройти мимо реально живых святых. Алтарные врата закрываются. По мере продвижения к выходу, как бы с горки спускаюсь на землю. Возле самой двери собираюсь воедино. Небо ушло, я вся на земле, но некая тоненькая стеночка тишины и мира продолжала обволакивать сердце. И еще некоторое время сохранялось ощущение мягкой воздушной подушечки под ногами, как будто слегка паришь над землей, даже за территорией храма. Поток мыслей вернулся, но он стал иной - спокойный и смиренный. И что удивительно, как спрятал Господь душу на момент созерцания, от окружающих. Ведь находилась в храме, где каждый второй прихожанин тебе или подруга, или сестра, или просто хорошо знакомый, где после службы невозможно было обойтись без приветствий и дружеских поклонов. Но с момента причастия и до самого возвращения домой, в тот день я не встретила, или не увидела, ни одного знакомого лица.
По дороге домой зашла на рынок, хотя раньше после причастия старалась избегать рыночной суеты. Теперь же, защищенная непроницаемой стеночкой мира и покоя, без всякой мысли о вредоносности рынка, зашла в него и спокойно сделала нужные покупки. Этот мир и покой, обволакивающий душу, и дающий ощущения легкого парения над землей, давали особое восприятие окружающего. Сердце, напоенное небесной любовью, всех окружающих людей, даже суетящихся и мечущихся по рынку, на тот момент воспринимало с безгранично нежной любовью и жалостию. До слез жалко было их от того, что все куда то спешат, толкаются, мятутся, но забыли о главном – о сладчайшем Господе. Ни малейшего осуждения и досады в сердце – только искренняя жалость и любовь к этому страждущему люду, так трагично забывшему Христа. Виделось, что именно от этого (от забвения Христа) на лица их легла печать мук и страдания.
По приезде домой проявились и благодатные изменения в теле. В другие дни причастий, вернувшись домой, первым делом вкушала (голод давал уже себя знать) и ложилась на пол-часика отдохнуть. На это раз чувство голода отсутствовало напрочь, наоборот, чувство полнейшего пресыщения. По традиции прилегла, но тело горело от прилива энергии. Села, взяла со стола попавшуюся книгу святителя Феофана, стала читать на открывшемся месте. Не читала, а поглощала читаемое, станица буквально светилась. Каждое слово открывалось до глубины, и доходило до сердца. Не читала, а в единении душ беседовала со святым отцом Феофаном. Прочитав пару страниц, отложила. Кипение телесных сил не позволило сидеть дольше. Окинула взглядом комнату, за неделю моего практически отсутствия полнейший беспорядок. Подумалось: – негоже встречать Христа в таком грязном доме. За работу! Два-три часа, как молния с тряпками по комнатам, и чистота. А тело кипит, усталости ни на грамм. Вышла во двор, там запущенная земля тоже просит рук – цветы пересадить, перекопать, убрать. Пахала до темноты. Уже в сумерках окинула двор взглядом и изумилась: - вот это да, вот это наворочала, минимум недельную работу выполнила, а усталости по прежнему - ни капельки, как не своими руками работала. Сердце же все время бессловесно пело и славило Господа. - Что бы еще сделать? – Да ведь сегодня же 40-к мучеников! Вспомнилось, как в детстве бабушка в этот день жаворонков пекла, как радовала нас этим. Скоро сын с вечерней службы голодный вернется, вот бы порадовать его после недельного сухояда горячими жаворонками! Тесто буквально вскипело в руках, жаворонки получились румяные, вкусные, целое ведро. Сын ароматы уже у калитки учуял. А как с сыном общалась! Раньше после причастия, зачастую первые искушения, обдирающие благодать, как раз через общение с ним приходили. Малейшее пререкание, и заводилась. А тут в душе мир и непробиваемое смирение. Только сын, что-либо против моей просьбы, тут же смиряюсь и без всякой досады отступаю. - Хорошо, сынок, занимайся своими делами, я и сама управлюсь! И что удивительно, на такое отношение он и сам тут же смиряется, в глазах изумление, все бросает и несется выполнять просимое.
Сейчас уже не помню - сколько дней этот благодатный дар грел душу и тело. Наверно с неделю точно распирала неизреченная радость, ходила в непреходящем душевном изумлении. Прочувствованное невозможно было вместить в ум и сознание. Тогда представлялось, что с небес на меня неожиданно свалилось непомерно огромное, но все же неправедное (незаработанное и незаслуженное) богатство. Поэтому, даже мысль о желании повторения этого чуда, или попытка проявления каких либо усилий «штурмовать Небо», казались мне тогда крайне греховными. Ильи и нашего собора тогда у меня не было. И конечно, удержать подольше в себе это светоносный дар было невозможно, очень быстро произошло возвращение к «обычному» греховному состоянию. Но в памяти осталось неизгладимое воспоминание о светоносном МИРЕ, греющее душу в периоды даже самых унылых душевных холодов. «Сей опыт. Однако есть только некоторое предвкушение обетованного обожения; опыт, как вдохновляющий нас призыв на подвиг, а не уже завершившийся акт обожения. Сей дар благодати обогащает нас познанием о том, «что Бог приготовил любящим Его (I Кор. 2,9), но он (дар) не является вполне стяжанием нашим и может быть отнят, как «неправедное богатство»….Но, Когда «осязаемый» образ предвечного Бога в величии Своей любви уязвит нашу душу, то последняя никогда не сможет забыть о сем чуде». (Архимандрит Софроний).
Закончу это повествование словами из дневника, написанные тогда под покровом благодати: - Дивны дела, Твои, Господи! Да усвоит, запомнит и сохранит сердце, Твою Благодать! Да будет всегда, Твоим! Тебя, любящим! Тебя, помнящим! Тебе, служащим! Тябя, славящим! Аминь!
Благодаря этой привычке нагляделась и на полярные сияния, и чудные серафимокрылые облака над нашим храмом, видела и чебаркульский болид во всей своей траектории и всегда меня озадачивал смысл созвездий, ну не может же быть, чтобы все объяснялось бы только мифологией Древней Греции!
