Я принялся подниматься по лестнице. Как только левая ступня легла на первую перекладину, а руки ухватились за четвертую, во всем теле появилась тяжесть. Ноги казались мне неподъемными, а в руках я ощущал непреодолимую слабость..
Изо всех сил я стал карабкаться наверх, но: как только руками достал до шестой перекладины, правая стопа, едва коснувшись четвертой, налилась свинцом. Возникло ощущение, что тысячи тонн привязали к ней, и потому та и тянет меня вниз. Я успел как-то переставить левую ногу, и она знакомым образом принялась тяжелеть. Двигаться дальше не было сил. Кисти сводило упрямой судорогой, заставляя пальцы опасно распрямляться.
Яркой вспышкой мой разум пронзило осознание: сейчас я упаду.
Я уже почти ощущал процесс стремительного полёта вниз, а тело заранее заболело, предчувствуя момент столкновения с твёрдой поверхностью.
- Ухватись за седьмую, - услышал я мягкий и теплый женский голос.
Как ни странно, у меня получилось: руки схватили седьмую цепким замком. Тем временем, тяжесть в ногах усиливалась. Мало того, тело принялось стремительно обрастать какой-то коркой, словно ракушками и известью, подобно корпусу корабля. От нехватки воздуха перед глазами всё поплыло.
"Сейчас лестница сломается", - мелькнуло в голове.
- Этого не произойдёт, - вновь раздался тот же женский голос. - Сейчас надо левую ногу поставить на пятую ступеньку.
Но я не могу! Паника, подобно морской волне накрыла меня с головой.
В ту же секунду теплые, нежные ладони прикоснулись к моему лицу. И я ощутил запах, прекрасней которого никогда не знал. Я увидел, что левая стопа уже стоит на пятой ступеньке. Сзади раздался грохот и скрежет, как будто нечто громоздкое пришло в движение. Все задрожало и стало вибрировать.
- Не оборачивайся, все равно ничего не увидишь. Это моя работа. Переставляй правую ногу!
Я только начал делать усилие, зная, что правая нога неподъемна, как с треском лопнула и посыпалась вниз вся тяжелая скорлупа, что успела нарасти на мне хитиновым покровом, этаким панцирем. Уже на автомате я перехватил руками восьмую перекладину, и не чувствуя тела, взлетел на подиум.
Грохот и тряска позади внезапно прекратились, и оглядевшись, я увидел, что помещение преобразилось.
Я очутился в круглой, просторной зале, со стенами и полом из белого мрамора.
Свет лился единым потоком, но его источник определить было невозможно.
Я задрал голову и заметил мерцание золота, сомкнутое подобно куполу.
А последний сундук оказался вовсе и не сундуком, а столом, или, скорее престолом.
Он был покрыт светлой скатертью из узорчатой ткани бело-золотистых и розовых оттенков. На ней в ряд лежали предметы. Слева находилось зеркало овальной формы в оправе из слоновой кости. Я потянулся было к нему, но меня прервал вновь голос, прозвучавший в голове.
- Эй, тебе не надо в него смотреть, все равно ничего не увидишь. Туда глядит некто другой! Тебе необходимо его хранить в чистоте и в целостности. Это твой первый сундук.
Рядом лежал небольшой каравай белого хлеба.
- Это из тех двух сундуков, где содержалось всё хорошее и плохое. Из их содержимого я и испёк этот хлеб. Теперь ты можешь его преломлять,чтобы с кем-то поделиться, каждая половинка будет становиться целым хлебом.
Рядом оказались две склянки: синяя и красная.
- Выпей по глотку из каждой.
Я потянулся в сторону синей. С первым же глотком моё тело пронзила невыразимая горечь, она тошнотворной яростью воспалила моё сознание, вызывая призрак пережитого: там было всё, что я не отпустил, и всё, чего не простили мне. Выпитое хранило в себе горечь невыплаканных слёз, непережитых обид и неразделенной боли.
Дошла очередь до красной бутылочки. Её содержимое вошло в контраст с предыдущим, наполнив меня окрыляющей эйфорией и упоением, будто я вобрал в себя и соединил воедино все моменты, когда я чувствовал искреннее счастье. Будто под солнечным сплетением обнаружился бурным цветением весенний сад.
- Это тебе на будущее, - раздался голос, вернув меня в реальность. - Когда будешь решать проблемы с людьми, не забудь выпить из синей и из красной.
Затем я заметил велосипед. Он был необычный - это я понял сразу. Он имел схожесть с самыми дорогими моделями, которые я раньше имел возможность только видеть: карбоновая рама, матово-блестящая лиловой краской, обладала изящными изгибами.
Я чувствовал, будто такой велосипед не нуждается ни в каких лишних схемах и механизмах, а способен управляться одной лишь силой мысли.
- Ты ведь не любишь автомобили. Знаешь, на этом велосипеде можно и взлететь.
Я его сделал, используя содержимое других сундуков. Помнишь, над которым ты чихал? И там оказалось нечто полезное... А тот, что был на колёсиках с моторчиком... Ну, моторчик ведь тот же, пусть его и не видно, но в этом вся суть.
- Вот оно - содержимое всех семи сундуков, которые собрались в восьмом. Неужели ты ищешь куда это всё сложить? - голос усмехнулся. - Неужели ты не понял, что оно уже все в тебе? Ты всегда можешь сюда возвратиться. Гляди! А теперь открываются двери...
Затем я услышал тяжёлый звук растворившихся ворот.
Я обернулся и увидел проход по другую сторону от престола. И тут же очутился внутри.
На меня пахнул запах кинотеатра: попкорна, сладкой ваты и резко надушенных людей.
Длинная аллея, выложенная кирпичом вела прямо вглубь разгулявшегося фестиваля.
Вокруг бродили ярко разряженные люди. Их смех сливался с гремящей музыкой, доносящейся отовсюду, будто приглашающей в танец.
По обе стороны сияли неоновыми вывесками всевозможные рестораны, казино, бары и стрип-клубы.
Из припаркованных дорогих лимузинов томно вылезали освещенные вульгарным лоском, люди. Их глаза были пусты.
- Теперь это всё для тебя, - вырвал меня из робкого оцепенения голос. - Раньше ты был слабым, теперь у тебя есть сила. Теперь это всё твоё... Но при одном условии: ты ведь знаешь правила игры.
Я оборачиваюсь, и вижу, как за Престолом приоткрываются другие врата: из проёма пробивается живой, тёплый свет, полный золотисто-белого сияния.
Я отчетливо осознаю, что хочу именно туда.
В этот момент я распознаю позади себя голос, как у завалявшейся на чердаке механической игрушки, до сих пор сохранившей былую громкость, но отнюдь не полную мелодичности:
- Если ты не останешься здесь, это всё разрушится!
Я оборачиваюсь на голос, замечаю нависшую в небе полную, опечаленную луну, освещающую всю эту местность с его аттракционами и танцующими людьми. Музыка продолжает играть, и кажется, с каждой секундой всё громче.
Но мне всегда нравилась другая музыка.
Я ухожу.
Через некоторое время я бросаю взгляд на оставленное позади: с расстояния весь этот город представляет собой треугольную плиту, которая держится на миллионах человеческих тел, в которых еще трепетно хранится частица жизни, но на лице каждого человека застыло гротескной маской выражение будто удивлённого страдания.
Дальняя верхушка треугольника словно отрезана и смещена в сторону. На четырёхступенчатой пирамиде высится украшенный причудливой резьбой трон. Пустой.
Я отворачиваюсь, продолжая свой путь.
Приветливо раскрытые двери совсем близко. До меня уже доносятся спокойные, звучные голоса. И я различаю поверх них мелодию - она состоит из тысяч мелодий, что я слышал раньше, и они мне нравились в течении всей моей жизни - они сливались в одну - невыразимую по красоте и гармонии, при этом каждая из тысяч оставалась различима по отдельности.
Я не смотрю назад. Но чувствую, знаю: все сыпется. Вспыхивают и гаснут последний раз неоновые огоньки, смешиваясь с кирпичным крошевом и блеском фальшивой роскоши. Я вдруг отчётливо вижу: люди, освобождённые от многовековой тяжести плиты, меняют свои выражения лиц. Они словно просыпаются после долгого, изматывающего ночного кошмара.
Только отрезанная верхушка с одиноко возвышающимся пустым троном, стоящим на четырех ступенях, остаётся будто нетронутой. А потом вдруг ножки трона оплетают серебристые нити, и расползается нитиевидное серебро хитрым кружевом по всему трону, и из под-низа тёмной каменной глыбы показываются вначале мохнатые быстрые ноги, а после и их обладатель. У Паука под его крестом, рассекающем спину, светится алым надпись: "На тысячу лет"
- Иди, - мягко промолвил голос, прерывая видения. - Там будет много из тех, кого ты видел в коридоре. И тебя ждёт ещё очень много работы.