ТЕМА: Вопрос СЛУЖЕНИЕ

...
Она очень маленького роста. Едва ли единицы величины, которыми можно измерить её тело, дотянут до отметки ста пятидесяти сантиметров. А как измерить дух? А величину сердца? А характер? А меру любви... Как? Способность к жертвенности? Степень отречения от себя и порыв, всецело направленный вверх, к Богу, и одновременно в сторону другого человека?
Другой — друг... Лингвисты говорят, будто это древнее слово образовалось именно так. И хорошо бы наполнить понятие соответствующим содержанием. Так, чтобы любой другой стал тебе истинно другом. Или хотя бы не врагом.
Глядя на дивеевскую сестру Евдокию, сразу хочется быть рядом именно с таким вот «другим». Я ничего не знаю о её жизни. Не принято задавать монахиням подобные вопросы. Проявлять любопытство к прошлому. Ибо нет, по большому счёту, у них прошлого после пострига, который рассекает земное бытие надвое: до «смерти» в них самих их прежней жизни и новой жизни после той «смерти». Вот так...
Многие теоретически знают об этом. А если задуматься? Если задуматься, то получается, что живут на земле такие люди — монахи и монахини, которые, продолжая ходить по земле видимым образом, духом живут уже в ином мире, в ином царстве. А для этого мира они добровольно умирают. Отрезают себя от житейского калейдоскопа, суетной повседневности, сверкающей мишуры светских праздников, радости беспечного человеческого общения. Взяв на себя ангельский чин, нам не видимый, они уже соединяют в себе два века: век земной, нынешний, с веком будущим, небесным. И отдают себя для самого трудного подвига: подвига самоотречения и служения. Потому-то и спрашивать о прошлой жизни их не принято. Что всплывёт из ситуации или из недолгого общения — то твоё. Остальное нужно увидеть самой. Или хотя бы захотеть увидеть...
Мать Евдокию я приметила сразу, в самый свой первый приезд в Дивеево. Это было тогда скорее обычное путешествие. Ведь путь мой к храму только начинался. Ничего я толком не знала и не понимала, потому и называю поездку чисто светским словом «путешествие». Но попасть в одно из самых удивительных мест в православном мире, конечно, хотелось.
Именно там, в этом селе, посреди огромной нашей России, которая краем Нижегородской области, одетой в бескрайние леса, прижимается к соседней Мордовии, я впервые ощутила состояние души, оказавшейся в раю. Правда, не в небесном. А что ни на есть в земном! Или, как бы сказала с украинским оттенком одна из моих подруг, — «назэмном». Рай назэмный! Это было самое первое впечатление. Но и его мне вполне хватило для тихого восторга и осознанного ощущения, что всё естество моё настойчиво сопротивляется даже мысли о будущем отъезде из Дивеево.
Стоя перед Троицким храмом, с удивлением смотрела я на небольшой яблоневый сад, ухоженный до такой степени, что трудно было оторвать взгляд от зелёной травы под выбеленными стволами яблонь, на ветвях которых теснили друг друга ряды крупных яблок. Казалось, что совершенно по- весеннему, уж слишком весело пели невидимые птицы. Ещё внимательно рассмотрела я ряд невысоких смородиновых кустов и чёрные гроздья ягод величиной в рублёвую монету. Здесь же, на продольной грядочке впереди смородины, своими тёмно-изумрудными резными ладошками тянулись вверх высокие стебельки петрушки. Их размер тоже поверг меня в изумление: разве может быть такая? А когда я увидела дивеевские розы, с развёрнутыми бутонами, размер которых без преувеличения достигал диаметра десертных тарелок, поняла, что здесь так хорошо не только мне и всем приезжающим к батюшке Серафиму людям, но и тому живому, что посажено и растёт на чудесной благодатной земле.
С весны до поздней осени сотни паломников устремляют сюда свои молитвенные маршруты. Все, кому непременно нужно рассказать о своей беде и нужде любимому российскому святому батюшке Серафиму или поблагодарить его, едут сюда со всех концов страны. Конечно, больше всего среди приезжих в этот женский монастырь именно женщин и бабушек, тех самых «белых платочков», которые спасали наше православие во все лихие времена. Но именно в Дивеево я впервые в жизни увидела огромное количество верующих мужчин. И скажу честно: вряд ли где-то можно ещё в таком же многочислии созерцать внутреннюю красоту и духовную силу, сквозящую спокойным достоинством, когда они неспешно накладывают на себя в храме крестное знамение. Уверяю вас: молящийся мужчина — это явление особой красоты! И нужно действительно оказаться в подобном месте, чтобы увидеть вовсе не внешнюю, а именно ту самую внутреннюю красоту человека, которая проявляется в устремлённых к иконам взглядах, в каком-то грациозном достоинстве при отсутствии деловой мужской суетливости. Может быть, потому, что здесь само время кажется замедленным, словно более тягучим? Замечаешь, что движения людей органичны и лишены торопливости. Она показалась бы здесь и лишней, и странной. Видно, что для всех этих людей Бог — это не просто слово и не какое-то умозрительное понятие, а осознанный выбор иной жизни. Главное обретение.
Очень много летом в Дивеево детей, подростков, молодых одухотворённых и чистых лиц. У девушек здесь особая, словно забытая от времён былинных, красота: чистые глаза, лёгкий румянец по щекам. Из-под светлых косынок — тугие косы. Взгляды кроткие, даже смущённые. И такая неброская красота сияет во взорах, что некая генная память, спящая долгим сном и заколдованная в нас городской, кричащей о себе с реклам «красивой» жизнью, пробуждается постепенно и сладковато волнует невыразимыми наплывами тёплых чувств. Они поднимаются откуда-то из прошлого, переживаемые в настоящем прямо вот тут: внутри себя.
Ещё сюда везут своих прихожан священники. Эти группы всегда отличаются плотностью передвижения по территории и черным силуэтом пастыря, за которым послушно следует паства. Сюда приезжают помолиться вместе с дивеевскими сестрами монахи и монахини из других монастырей. И конечно, с надеждой на чудо исцеления или облегчения страданий везут к преподобному Серафиму родственники больных своих близких. И нет на их лицах уныния. Только — радостная надежда и смиренное упование.
Летом и вплоть до поздней осени здесь царит многолюдье! А Дивеево — монастырь, который ещё и кормит всех многочисленных паломников. Сколько бы их ни было! Ежедневно! Многие годы!
Мать Евдокиия лет уж как десять — не меньше — несёт своё нелёгкое послушание на паломнической кухне. Там и увидела я её впервые в той самой первой своей поездке. И сразу — вот бывает же так — душа моя потянулась к этому маленькому ангелу, «дающему пищу алчущим».
У неё невероятно чистые и совершенно круглые добрые глаза. На лице, обрамлённом серым простеньким апостольником, они сразу выделяются цветом долго цветущих незабудок и позволяют узнать сразу самое главное: это и есть то самое деятельное добро во плоти, о котором говорит нам Евангелие. А ещё неложное смирение, принимающее нелёгкий свой крест послушания, несомый непрестанно с любовью к тем самым сотням людей, что стоят за оградой летней трапезной. Или спускаются в осеннее и зимнее время к ней в нижнюю, кирпичную трапезную.
В теплое время года сразу все паломники просто не могут уместиться за столами во дворе, и потому поток их практически постоянен начиная с обеденного времени и до самого вечера. Люди терпеливо ждут очереди, чтобы вкусить истинно монастырской трапезы: какой-нибудь постный супчик и непременную кашу на второе с поджаренным лучком, вкуснее которой никогда не елось дома, потому как паломник — это уже вовсе не номинальная единица обычной бытийной сущности, как остальные земляне... Он на время паломничества — совершенно иная единица счёта. И смотрение Божие за ней — особое. Потому и благодать паломнику даётся не той мерой порции, которую кладут ему в чашку добровольные помощники-трудники из громадных кастрюль, а большой поварёшкой, прямо из тех же самых ёмкостей, которые изумляют вместимостью в себя десятков литров и килограммов. Молитва и благодать преображают эту простую пищу в ту, о которой потом вернувшиеся с удивлением рассказывают близким и знакомым: вот что там, в чашке, особенного-то? А как вкусно и радостно работать ложкой!
Мать Евдокия ответственна перед Богом за то, чтобы все приехавшие и потрудившиеся на молитве были накормлены и отпущены с миром. И потому можно лишь представить себе, во сколько начинается её каждодневное утро. Надо успеть исполнить молитвенное правило и приготовить немыслимое количество порций супов, каши и главное — того самого знаменитого травяного чая, который у дивеевских сестёр совершенно особенный.
Всегда узнаваемый для тех, кто бывал здесь не единожды, он неизменно имеет один и тот же цвет, вкус и степень насыщенности травами, среди которых есть и удивительная трава иван-чай, о силе и мистических свойствах которой писали враги Руси с древнейших её времён. Они считали это остролистое высокое растение носителем того самого непобедимого духа русичей, который приводил в оторопь всех вздумавших посягать на их обширные земли.
Предание со временем не умирало, а возрождалось вновь при очередном вражеском нападении. Известно, что и Гитлер, последний из желающих, во время своего начавшего сдавать бравые темпы блицкрига велел своим солдатам уничтожать даже следы этой травы, выжигая её огнемётами в тех местах, где она обнаружится. Кто-то, вызнав главный стратегический секрет, видимо, доложил своему фюреру о том, что, есть де у солдат противника некая травка с мистическим названием «иван-чай». Это она питает русских воинов-Иванов странной силой. А поскольку главный идеолог и тактик фашистов обожал практическую магию и частенько ею баловался, то узрел в этой стойкой высокой траве с красивыми розово-сиреневыми цветами тайное партизанское вспоможение русскому фронту.
Хорошо, если он понял, находясь уже в каменном мешке своего непробиваемого бункера и размышляя в последние дни об абсурдности происходящего прямо над его головой, уже на Берлинских улицах, что вовсе не сила чая привела сюда русских солдат добивать его непобедимую армию. Конечно, нет. И всё же... Выходит, что знаменитый иван-чай тоже воевал на германском фронте Второй мировой. Пусть даже в качестве легенды.
А с матерью Евдокией Господь свёл меня близко не тогда, а через несколько лет. Мы подружились, если можно так сказать. И давняя моя тайная мечта побыть рядом с этой маленькой пчёлкой-монахиней исполнилась по Божьей милости. Ведь Он всегда знает даже тайные устремления нашего сердца. И если они нам на пользу, то охотно исполняет, радуя сердце проявлением чудес.
Моё чудо случилось в одну из самых удивительных поездок в Дивеево, подарившую мне духовное родство и ощущение Христовой любви сразу ко двум монахиням: грузинской матушке Серафиме и этой самой примеченной мной дивеевской матерью Евдокией.
Мой духовник, отец Сергий, однажды позвонил мне и предложил поездку в Дивеево. А от пребывания трёх дней у батюшки Серафима кто ж откажется? Конечно, я загорелась, уладила с работой и ожидала поездки с каким-то особым предвкушением. Во-первых, на дворе май! Во-вторых, отец Сергий сказал вот что: вместе с нами поедет некая грузинская монахиня, которая находится у него в гостях. И чтобы ей было комфортнее ощущать себя, он предложил ей мою кандидатуру в качестве попутчика и собеседника.
Но разве могла я предположить тогда, что эта встреча с матушкой Серафимой окажется для меня такой важной по значимости? Что введёт в мою жизнь человека удивительной судьбы? И сблизит нас настолько, что мы окажемся родными по духу? Соединит нас любовью, которая по действию своему равна кровной любви родных и близких, а порой и сильнее её в своих проявлениях и ощущениях? Но это отдельный рассказ. Он будет где-то впереди. А здесь хотелось бы мне сказать ещё несколько слов именно о матери Евдокии.
В эти три дня пребывания в Дивеево с матушкой Серафимой мы практически всё свободное время проводили в нижней, зимней трапезной для паломников. Летняя трапезная ещё была пуста и закрыта. Да и самих паломников в привычном количестве пока не было. Рановато. Самое начало мая. Воздух не прогрет. Ветер ещё покусывает ощутимым холодком лицо и руки.
Непривычно пусто на площади двух соборов. К батюшке Серафиму вовсе нет очереди. Можно, подойдя к раке с мощами, посидеть на скамеечке в тишине и помолиться не в людском потоке или в стороне, а вот так, совсем близко, сокровенно. Можно практически в одиночестве пройти по канавке Божией Матери с молитвенным правилом, оглядеть с неё всё монастырское подворье, насладиться со стороны красотой сразу всех храмов, вдыхая чистый майский воздух. А потом с удовольствием спуститься в нижнюю трапезную, чтобы отогреться и попить горячего травяного чая. К матери Евдокии. В её владения. Там девчонки-трудницы моют большие кастрюли обычной холодной водой, отмывая стенки кашицей из горчицы и соды. Там слышно лишь деловое их щебетанье, а из старенького магнитофона льются звуки духовных песнопений. Тепло. Уютно. Спокойно. Там в дообеденное время мы и могли общаться.
У двух монахинь всегда найдётся о чём переговорить, а мне за радость — смотреть на них и слушать. Но подумалось вдруг тогда вот о чём: в течение этих дней я заметила, что мать Евдокия никогда не сидит без дела. Особенно во время разговора. Это «никогда» сказано мной сейчас не для красного словца. Говорю вполне ответственно. Я вообще ни одной минуты не видела её праздной. Сначала решила, что на монастырской кухне так много работы, что посидеть без дела просто некогда. Но потом увиделось, что мать Евдокия вполне могла бы при желании, положившись на трудниц, присесть хотя бы на несколько минут и перевести дух от своего послушания. Но нет! Кажется, вот уже всё в порядке: обед варится, посуда вымыта и сложена рядами на столах. Можно сделать паузу. Но не тут-то было! Мать Евдокия ныряет в глубь трапезной и приносит из каких-то замысловатых приделов... Что бы вы думали? Трудно даже предположить. Никто и никогда бы даже не предположил, перебирая хоть всё на свете, что это небольшой офисный … ламинатор! Но зачем он здесь?
А вот зачем: присев на скамеечку возле чистого стола, продолжая негромкую беседу с матушкой Серафимой, мать Евдокия начинает вкладывать в прорезь устройства какие-то небольшие листочки. Оказывается, это будут самодельные молитвословы! Она их собирает своими руками, а потом отдаёт тем паломникам, которые по разным причинам не могут купить себе типографское издание. Более того: вот таким странным образом она порой брошюрует отдельные книги Библии! Чтобы тоже отдать тому, кого она высмотрит среди паломников, чтобы одарить столь дорогим по затрате труда и стараний самиздатом! Иногда это сразу несколько довольно объемных томиков! Ведь размер листов небольшой, с обычную записную книжку.
С прибором иногда случаются конфликты. Ламинатор может наотрез отказаться работать, капризничает, жуёт глянец, как это случилось и на моих глазах. Тогда его надо терпеливо разбирать, раскручивая винтики и исправляя неполадку. Сейчас к работе охотно подключается матушка Серафима, берёт в руки отвертку, надевает на нос очки. Но этих стёкол оказывается мало для столь тонкой работы. Из очешника достаётся вторая пара, водружается на нос, после чего матушка Серафима радостно потирает руки и восклицает, обращаясь к крошечному винтику: «Куда ты денешься!? Залезай, негодный!». И, озорно выстрелив в меня из-под двух пар очков черносмородиновыми дробинами, вопрошает: «Ты понял? Да?» Охотно киваю: «Ещё как понял!»
А у матери Евдокии есть ещё работа, прочно повязавшая её добровольными узами терпеливого «мученичества» отношений с этим прибором: ламинировать и раздавать тексты православных песен или молитв к Богородице. Вместе с ней мы в эти дни изготавливали и знаменитые дивеевские иконочки с изображением батюшки Серафима Саровского на молитвенном камне. С помещёнными на них лепестками или мелкими цветочками, взятыми от раки и заламинированными с обеих сторон. Так вот они откуда, подобные небольшие иконочки! Несколько таких давно стоят дома на моих полках. Их возвращающиеся паломники обычно привозят в память о Дивеево. Дарят своим знакомым. А изготовлены и розданы они маленькими, не знающими отдыха руками монахини Евдокии.
Но ведь она ещё очень любит петь с паломниками песнопения о батюшке и Богородице. Если в трапезной собирается народ, а особенно если приезжает издалека какая-то группа и приходит в трапезную, тут уж мать Евдокия непременно подойдет с улыбкой к закончившим трапезу и предложит спеть свою любимую «Богородицу», раздаст слова песни, благоговейно взмахнёт крохотными ладошками и начнёт уверенным голосом: «Богородица, Богородица, матерь света, любви и добра...» И все с готовной радостью подхватывают, благодаря тем самым Матерь Божию за её особое попечение обо всех нас, о России и радуя мать Евдокию громким старанием.
В один из трёх дней я всё же спросила её: «Мать Евдокия, а Вы... ну хоть когда-нибудь отдыхаете?» Спросила, предполагая дождаться утешительного ответа: «Конечно, отдыхаю. А как же?» Но услышала вот это: «Отдыхаю, когда сплю. А если не сплю, пытаюсь трудиться в меру сил, чтобы никогда не быть в праздности». На моё вопрошающее молчание, она вновь отправилась в дальний угол трапезной и, открыв шкаф, достала какой-то сложенный вдвое тетрадный лист. Он оказался письмом, написанным старенькой и теперь уже умершей её матушкой, как ласково она назвала свою родную мать. Вижу неровные крупные буквы. Монахиня Евдокия не стала читать вслух всё письмо, но прочла главные для неё строки, которые сочла для себя завещанием со дня получения. В них была просьба исполнить одно материнское послушание, звучащее так: «Никогда не сиди без дела, дочка. Всегда трудись. Находи работу своим рукам, чтобы Господь не видел тебя в праздности». Так вот оно в чём дело!
«Господи, — тут же подумала я, — да какая у монахинь может быть праздность? Так может думать только непосвящённый! Монашество и есть бесконечный физический и духовный труд. И разве хоть малый отдых после трудов — грех праздности?!» Но мать Евдокия уже много лет самоотверженно и честно исполняет материнский наказ в память о самом дорогом ей на этой земле человеке. Хотя тело этого человека уже давно разлучено с душой. «Тем более, — добавляет мать Евдокия. — Она же оттуда видит меня. Не хочу огорчать».
Это послушание по кровной любви, несомое сверх послушания монастырского, исполняемого по духовной любви, потрясло меня тогда и заставило о многом задуматься. И собственно, должна ли быть … разница?
А сама мать Евдокия помнится мне всегда, если речь заходит об отдыхе. Особенно о том самом, что раз в году мы радостно называем отпуском. Разве не мечтается тогда каждому хотя бы о простом непритязательном наборе: просто лежать в тишине, читать книгу, загорать на солнце, любоваться природой? Или о чём там ещё?
…

Это вот они как раз...разбирают ламинатор. Грузинская Серафима помогает... Удалось выкроить время и написать ещё главку для новой книги.

Спасибо, очень теплый и добрый рассказ!!!