Стих мощнейший. Кто был в советской армиии, тот оценит. Да и Илье понравится
Светлана Холодова
Анаша
В насквозь проштемпелеванной дали
подшитой к делу, лишь ее открыли,
два года приснопамятных прошли,
в глухом стройбате, где тайком курили
продукт из криминальной конопли.
Дымок был жирноват, как от мангала
и синью все подергивал окрест.
По всей стране плыла фата-моргана,
один генштаб был беспросветно трезв.
Он клал на нас –
жестянку транспортира.
Ведь не его пинали дембеля
на желтом льду щелястого сортира,
за то, что жизнь – жестянка, падла, бля!
Спасибо –
хоть и щурился спесиво,
да не оставил азиатский бог.
Садилось солнце на хребты массива,
как старый караванщик меж горбов.
И был пожар.
И все казармы мира
пылали ярче, чем в ночи стога.
Была затяжка и глоток чифира.
Цвели дрова – и был закон – тайга!
Был долгий пир годов.
Пускай нечасто,
был зван и я – любимым, молодым.
Пил водку горя и шипучку счастья.
Но вот дополз и до генштаба дым.
Восток как бы дремал себе в затишье,
покоясь в упомянутых горбах.
Но прибывали младшие братишки
оттуда в оцинкованных гробах.
И ты, мамаша пьяная, Россия,
с погубленным сынишкой на руках
от слез своих трезвея, голосила.
Один генштаб ловил свой тихий кайф.
Музыка полковая даром тщилась,
зазря гремел оркестр магнитных мин.
Торчал генсек. Политбюро тащилось.
Балдел госплан. И улетал совмин.
Паленым мясом пахнет южный ветер.
Зависшая над пропастью во лжи,
скажи страна, кто спросит? кто ответит?
Очнись, страна обкуренных! Скажи –
где твой пророк?
О трудном
Ольга Якимова 2
Был апрель совершенно пылающий,
раскалённее день ото дня.
У роддома сидела на лавочке
нашей Томы-грузинки родня.
Хохотали счастливые женщины,
хоть и было совсем не смешно,
и искали глазами мужей своих,
приходящих с утра под окно.
Приносили кормить наших мальчиков
две сестрички в положенный час,
а усталая старая нянечка
как-то тяжко вздыхала о нас,
и глядела на лик Богородицы,
и однажды заметила мне:
"Уж полгода всё мальчики ро'дятся".
И добавила грустно: "К войне".
Это было в двадцатом столетии.
Четверть века уже позади.
Ничего я тогда не ответила.
Кто же знает, что ждёт впереди?
Вспоминаю слова её горькие,
скорбный взгляд из-под редких бровей,
и молю тебя, Господи, Господи,
повзрослевших спаси сыновей!
Веретено
Елена Добровенская
Веретено берестяное,
Пряди! Приди, наш новый день!
Пускай пространство ледяное
Пока накрыла ночь, и тень
Над миром хищная нависла,
Но нить прядётся всё равно,
И в нить вплелись слова и числа.
Не подведи, веретено!
Текст
Елена Добровенская
"Я бы обнял тебя, но я просто текст"
Граффити в Екатеринбурге
Я - текст. Когда умирал я, вы так кричали!
Я - слово, которое было всегда в начале.
Я выжил за выжженных всех, я здесь.
Я - текст. Я - железо и медь, я - благая весть.
Я весь истончался, в Амуре тонул не раз,
В меня был уставлен красный небесный глаз.
Я - Логос, я - логово тех зверей,
Которые в лучшую жизнь не нашли дверей.
Я - имени имя, я - знамя большой Земли,
Меня поднимали небесные корабли.
Я - голос, которому вечность - минута, час.
Я - текст. Я живой. И я обнимаю вас.
отточия
Карабистр
словечки ваши: "камуфло"
"на передке" и прочие
звучат как финка под ребро
и далее – отточия
мне ненавистен этот сленг
с камланиями Одину
из новостных кровавых лент
вычёркиваю Родину
она – другая! ...или нет?
и если да, то сколько нам
ждать неминуемый рассвет
по одиночным комнатам?
Последний дюйм
Лера Ласточка
Брось её первым, покуда она не бросит.
Старое средство. А сложности ни к чему.
Лето пройдёт. Всегда наступает осень.
Всё обратится в ничто, аки свет во тьму.
Собственно, что её делает настоящей –
жизнь, что плутает хронически в трёх соснах?
Свет или тьма? Что мы выбираем чаще?
Боль или радость? Обиднее, если страх.
Так и стараются взгляд отвести – и мимо,
чтоб избежать треволнений и трений уйм.
Амортизация сердца необратима,
если к себе подпускать на последний дюйм.
Вот и свирепствуют вьюги, растут торосы,
в средних широтах – арктическая зима.
Если не бросишь, а вдруг она первой бросит?
Ты ведь не мальчик, чтоб снова сходить с ума.
Ты ведь не мальчик, а баб до хрена на свете.
Кликнешь – слетятся. Ну что же ты? – позови.
Знаешь, порою мне кажется – все мы дети.
Битые болью. Молящие о любви.