TOPIC: Question О нестрашном страшном

О том, что смерть не страшна, я поняла, когда впервые попала на кладбище. Не помню, сколько мне было, может быть, около семи... Стояла в яркой зелени тёплая весна. В маленьком городке, лежащем, словно в чаше, меж складок уральских морщин, где я родилась и жила, кладбище находилось в необычном месте: сразу за последними домами на довольно высокой горе, куда поистине усопшие отправлялись лежать телом в горнем месте. С самой смертью я осознанно еще не столкнулась к тому времени, хотя, конечно, знала о ней. Она приходила ко мне грустной музыкой живого оркестра, слышанной временами то здесь, то там по дворам. Скопление же чужих людей при этом было настолько для меня масштабным, что подойти поближе к процессии никогда не решалась. А тут вдруг отец взял меня с собой в гараж за стареньким чёрным, похожим на жука, мотоциклом «Урал», подаренным ему моим почти ослепшим дедом. Гараж был как раз за городом, по дороге на кладбище.
Я увидала ещё издали некое подобье городка и какие-то странные маленькие сооружения, с заостренными, словно у карандаша, гранями, преимущественно серого или ярко-голубого цвета. Кое-где бурели крестики, широко, как объятья, разомкнув деревянные свои поперечья. И четко выделялись на фоне земельных холмов такие яркие, разноцветные венки с огромными напарафиненными цветами. И такие же букеты в черных лентах. Всё, конечно, захотелось разглядеть поближе. Как-то томительно застукало о грудную клетку сердце.
Так вот оно, это место, куда уносят с музыкой тех, о ком со вздохом и грустью говорят: «Умер». Я спросила у отца, можно ли мне подняться и посмотреть поближе. Он собирался повозиться в железном брюхе гаража и, взглянув на вершину кладбищенской горы, сказал, чтобы я была с краю, в зоне его видимости. И чтобы далеко не уходила! Потом как-то чересчур внимательно взглянул на меня и спросил с хитринкой, не испугаюсь ли? Отец был врачом, и вряд ли сам чего боялся. Хорошо ему! Мне же пришлось заранее решительно отказаться от собственного страха. Чтобы попасть в неизведанное место, пообещала твёрдо: «Не испугаюсь. Взгляну с самого краешку. И бегом назад».
Душу пощипывало неизвестностью и ощущением, что там меня непременно поджидает какая-то тайна. Нечто, о чем взрослые рассуждают особым голосом, с особой интонацией и грустными лицами, повторяя странную фразу: «Земля да будет пухом!» Но земля была землей: она липла к сандалиям в дожди, впивалась в коленки при падениях, пылилась под ногами при ходьбе, лежала крупными рыжеватыми комьями на отвалах строек. Как она могла быть пухом? Таким мягким и щекотным, как кончик кошачьего хвоста или голубиные пёрышки. Или как лёгкая головка одуванчика. И уж вовсе она не вязалась в моём представлении с клубками тополиного пуха, обычно бегущими летними днями от ветра вдоль высоких бордюров на бульваре.
Увиденное потрясло меня! Нет, не испугало, а надолго обворожило и притянуло. Пройдя вверх по накатанной, слегка красноватой дороге, подошла прямо к крайней из могил.
...Синенький железный каркас с четырехгранной крышей, словно у игрушечного домика, переходил в ярко блестевший белым металлом шпиль, на острие которого особо ярко на солнце сверкал металлический крестик. На ровно закруглённом холмике, поросшем весенней травкой с желтыми кое-где глянцевыми цветочками куриной слепоты, стояла стеклянная полулитровая банка с ярко-фиолетовыми чашечками сон-травы на пушистых серых столбиках-ножках. Рядом с банкой, на чайном ярко-оранжевом блюдце в горошек, лежали три карамельные конфеты в одинаковых пестрых обёртках. Чёрная блестящая и невысокая оградка причудливыми завитками с острыми маленькими листиками окружала зеленую площадку у холмика. Калиточка была открыта. Сбоку синела свежевыкрашенная скамейка. А с самой середины железного стержня-памятника, с овальной фотографии, на маня смотрел совершенно чудесный малыш в чепчике! Круглые глаза были любопытными, озорными. И ещё они были ...живыми! Он улыбался. Тянулся вперёд ладошками, словно хотел приподняться и встать. Во взгляде не было ни удивления, ни страха от того, что он здесь совершенно один, без мамы или бабушки, сидит на одеяльце. Это был мальчик. Чей-то младенец, умерший в возрасте, видимо, около года. Конечно, я не помню сейчас всех точных данных, но знаю, что тогда меня поразило именно вот это ощущение встречи с совершенно живым лицом, смотрящим на меня из совсем неведомого мне мира. Неужели оттуда, где совсем ничего нет? И то, что я вижу, как мыльный пузырик, сверкнуло в лучах жизни и лопнуло невосстановимо? Я жадно глядела на всё и не могла оторваться от овала фотографии. И простояла бы долго, но снизу меня тебовательно окликнул отец. Пора было возвращаться. А как же не хотелось... Тянуло посидеть на прогретой солнцем скамеечке под потоками теплых лучей. Щурясь, разглядеть громкого жаворонка, зависшего где-то между небом и той самой землёю, которая на ощупь оказалась совершенно обычной. Но мне так было жаль оставлять в одиночестве этого беленького пухлого малыша, смотрящего на меня с любопытством! Я пообещала ему: «Подожди. Я обязательно приду ещё». Чуть ниже фотографии гравированной вязью по металлу было крупно написано имя малыша, а потом его фамилия: «Павлик Крутов». Павлик... Павлик... Как нежно, будто колокольчик звучало во мне это имя. И что-то трогательное, такое близкое оказалось для меня в нём. Пока я спускалась вниз, колокольчик всё названивал: Павлик, Павлик и долго ещё не унимался.
С тех пор и начались мои тайные побеги на кладбище, о которых взрослые даже не догадывались, иначе мне строго запретили бы даже думать об этом. Родители работали до вечера в больнице, а по утрам, когда я в семь лет оставалась одна под нестрогой опекой соседей с площадки, меня неодолимо тянуло туда, на кладбище. С легким страхом всегда пробегала проулками и дворами до последних городских домов, боясь, что кто-то окликнет, остановит или догадается о моем маршруте. Но, преодолев ряды железных гаражей, среди которых, своим привычным видом меня подбадривал наш, я взбегала всё круче и круче туда, где меня ждал Павлик и ещё много-много разных лиц, грустящих в тишине. И вскоре трудно было отделаться от ощущения, что они ждут моего прихода в безмолвии или при лёгком шуме берёз и дикого вишняка, растущих за оградами.
Сначала я приходила к Павлику, потом обходила остальных «знакомых», многих знала по именам и фамилиям, неизменно расширяя круг знакомства и вглядываясь в новые лица. Помню, что всегда по глазам и застывшей мимике пыталась угадать, каким был человек: весёлым, добрым или сердитым? А еще любила придумывать, кем был покинувший землю. Что делал? С тех ещё пор меня удивляет, почему на крестах и памятниках не принято добавлять всего несколько слов о том, кто лежит в земле? Чудесный плотник, например, или пекарь. Замечательная учительница. Или простая няня. Может быть, масштабы городка или какого-то сельского кладбища вовсе и не нуждаются в уточнении, потому что все знают друг друга. Но мне тогда очень хотелось знать о каждом из них побольше, и потому я воображала себе различные истории из их бытия, впрочем, никогда не пытаясь угадать момент кончины. Об этом я не думала. Воспринимала их довольно странно. Будто живых. Потому никогда не было страха. Недалеко от могил весело взбрыкивали привязанные на выпасе телята. Мекали белые шелковые козочки, подзывая к себе отдалившийся молодняк.
Походы прекратились неожиданно. Но не из-за разоблачения. Однажды, когда я привычно шла от оградки к оградке, поправляя цветы и ленты, останавливаясь напротив приветливо-веселых глаз юных девушек или ласковых взглядов старушек в платочках, особо питая нежность от встречи с детьми своего или более младшего возраста, меня неожиданно остановил странный шум, идущий от кладбищенского холма, особо густо заросшего кустами вишни. Сначала кто-то невидимый бормотал и всхлипывал, потом протяжно и глухо задышал толчками, всё громче и громче, будто задыхаясь. И вдруг над кладбищем раздался горестный женский вой. В его силе была такая глубина протеста и несогласия, и в то же время рвалось куда-то вверх такое безысходное отчаянье, что вот тут я оцепенела от ужаса. Звуком больно полоснуло по душе. Выйти на голос не хватило бы детских силёнок, и я бросилась вниз. Гораздо позже стало понятно: это кого-то, отнятого смертью как самую несправедливую в мире потерю, оплакивала невидимая в зарослях зелени женщина.
Обдирая коленки о колючие кустарники и подгоняемая внезапным открытием, которое называлось человеческим горем, я неслась до нижних домов.
Вряд ли для всего произошедшего можно найти теперь точные слова. Знать о горе опытно я ещё не могла, но пронзительность крика и глубина боли врезались в мня с такой силой, что память о нём надолго стёрла желание продолжать в одиночку кладбищенские прогулки. Я перестала ходить на гору, хотя внутри осталось и жило горьковатое чувство досады, будто некто более сильный отнял у меня дорогое и сокровенное.
Теперь я понимаю, что того первого детского опыта, которым изначально руководил не страх, а уверенность в том, что умершие невидимо живы, было достаточно, чтобы впоследствии мой интерес к вопросу о жизни и смерти стал ключевым на пути к вере и Богу. Ведь вера — это то, что познается опытом души. А ведь уже тогда у меня не было сомнений в том, что уходящие, ложась в землю, не становятся пустотой. Ведь пустота не наполнена эмоциями и ожиданием. И я точно знаю и помню, что ходила к тем, кого ощущала душа теплым откликом при взгляде на знакомые по фотографиям лица.
Смерть — величайшее явление. Тайна из тайн. Она гораздо таинственнее нашего рождения. Ибо приход в мир не осознан младенцем, и страх от прохождения родовыми путями из утробных покойных вод матери к свету не помнится. Смерть — иной путь. Он осознаётся всеми рано или поздно. Для многих это путь из привычного света в полную неизвестность. И у каждого — свой. И мера жизни у каждого — разная. Жаль только, что современный человек умышленно гонит от себя мысли о её неизбежности, закрывается от памяти смертной суетой жизни. И потому она страшит его. А между тем боязнь смерти портит человеку качество самой жизни. Мешает мудрому отношению к бытию вокруг себя. И закрывает путь к бессмертию, перед которым каждый из нас всё равно неизбежно встанет.

Но об этом еще не раз будет сказано.

***