... Иду по обочине трассы и любуюсь непривычной моему глазу природой.
Мой паломнический путь лежит из Тюнинского женского монастыря в мужской монастырь, где покоятся мощи святителя Тихона Задонского. Хочется пройти эти несколько километров именно пешком, хотя можно ехать и на машине, благо она деловито снует между двумя монастырями, подбирая выбивающихся из сил ходаков.
По бокам трассы тянутся вспаханные полосы земли, а за ними стеною стоит лес. Ветер обдувает лицо. Идти хорошо и радостно. Я намеренно поотстаю от группы своих старшеклассников, чтобы при разговоре не отвлечься и не позволить глазам упустить хоть что-то. Вокруг — величественная, строго-святая, намоленная и словно обоженная красота природы, которая соединяет собою два чудных древних монастыря. Хочется лишь шагать, молчать, думать и вдыхать вольные охлаждающие струи...
До сих пор трудно найти разумный ответ на вопрос, который мог бы не давать мне покоя, будь я обычным, не верующим в промысел Божий обо всём человеком. Ибо то, что случилось дальше, совсем не укладывается в рамки хоть какой-нибудь мало-мальски объяснимой логики. Но и теперь, по прошествии многих лет, обдает душу теплом при воспоминании...
Зачем-то резко сворачиваю с дороги на вспаханную обочину, по которой так неудобно идти в любой обуви, не говоря уже о мягких стареньких дорожных туфлях. Проваливаясь по щиколотку в сухую крупитчатую землю, делаю пару десятков пыльных шагов, словно сама удивляясь собственной глупости. И, о диво!.. Прямо между двумя бороздами упираюсь взглядом в ярко-желтое тельце обычной домашней канарейки! Вот чудеса! Воробей бы или синичка? Да любая иная птица не вызвали бы во мне столь сильного недоумения. Но это именно канарейка! На вспаханной черной земле контраст ярко-жёлтого с чёрным уж слишком разителен. Ветер вееером
топорщит перышки на выгнутой грудке. Чуть виднеются из под них поджатые бледно-розовые тоненькие лапки...
Не могу не наклониться! Наклоняюсь. Поднимаю безжизненный, но еще податливый, не застывший комочек. Маленькая бедная головка откидывается и повисает с боку ладони.
Откуда? И как оказалась ты на этих огромных вольных просторах, совершенно домашняя маленькая заграничная птичка-певунья? Из какой клетки вырвалась? Куда так стремилась, выбившись из сил или поддавшись смертельному страху? Ведь на много километров вокруг — только лес и дорога. А ты привыкла к заботливым рукам, к рассыпанному прямо под ноги просу. Привыкла петь, услаждая чей-то слух красотой звенящего в твоём горлышке звука...
Но свободная рука уже непроизвольно разгребает прогретую солнцем мягкую землю. Вот и могилка твоя готова. Ну что ж, покойся, милая. Ничего о тебе не знаю....Знаю и твердо верую только в одно: это Господь позаботился сейчас о твоем упокоении вот этими моими руками. Это Он свел меня с дороги. Он заставил посмотреть под ноги, чтобы ты, заплутавшее и выбившееся из сил, упавшее здесь, в чужой тебе земле, творение Божие
обрела достойное одинокой своей муки погребение. Так пусть и тебе земля будет пухом!
А тебя Господи, благодарю за доверие... Что дал услышать Твой легкий шёпот и свернуть с дороги на обочину. Да, этот шёпот порой ненавязчив, порой ощутимо требователен. Но как радостно бывает понять тихую благую просьбу!
Остаётся добавить лишь одно: с тех самых пор, продолжая изумляться нарочитому повтору событий, довольно часто, где бы ни была, я натыкаюсь на тела птиц: стрижей, синичек, воробьёв, лежащие чаще всего довольно укромно где-нибудь в городской черте или за городом. И, помня тот случай и свою тогдашнюю догадку, без рассуждений, лишь с ощутимым трепетом, отыскиваю подходящее место и способ, чтобы предать погребению оборванную кем-то птичью жизнь.
К птицам у меня всегда было особое отношение. Необъяснимо благоговейное! В детстве я вечно приносила домой хромых и увечных голубей, выкармливала вывалившихся из гнёзд голых и потому пронзительно ранящих меня своим сиротством воробьёв и галчат. Однажды долго лечила умирающую чайку, принесённую из из детского сада нашей соседкой, работавшей нянечкой. Чайку спасти не удалось. Помню плотные на ощупь её перья в распростёртых под углом и распластанных недвижно крыльях. Так я нашла её утром, поднявшись с постели. Помню серые тонкие веки, с выступающей по низу ребристой, как бочок монетки, бледной кромкой, опустившейся на мутнеющий серый глаз, и чёрную точку застывшего зрачка.
То моё горе было острым. Поистине горьким. Так хотелось оживить её, спасти! Но... Пришлось хоронить степную чайку на пустыре и грустно вздыхать по ней, долго не утешаясь забвением.
Ещё помнится, что именно с детства часто вижу один и тот же сон: стою на краю высокого обрыва, передо мной — небо в белых кучевых облаках, а мимо, на расстоянии вытянутой руки, пролетают длинные стаи самых разных птиц. Они летят вперемешку, большие и совсем маленькие. Летят куда-то в сторону низкого солнца. А я тянусь к ним ладонями, пытаясь коснуться хотя бы края тугих крыл, с шумом рассекающих воздух, и испытываю при этом чувство очень светлой радости, а скорее — восторга. Стала замечать, что такой сон приходил ко мне перед какими-то важными хорошими событиями. И до сих пор это так. А вот перед бедой... Перед бедой о стекло моего дома однажды билась в кровь крупная чёрная ворона.
Впервые читая Библию, я с удивлением узнала, что рыбы, животные в море и птицы сотворены были Богом в пятый день творения. Вот строки из Священного Писания: «И сказал Бог: да произведёт вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы да полетят над землёю по тверди небесной». И это означает, что птицы были одними из первых «живых душ». Лишь шестой день Бог создал животных земных. И если в первом случае вода являлась средой для творческого акта, то в шестой день Творец отдал творческую силу земле. « И сказал Бог: да произведёт земля душу живую по роду её, скотов и гадов, и зверей земных по роду их». И если всмотреться в смысл текста внимательнее, то станет очевидной некая нарочитая недосказанность, тайна, касающаяся именно сотворения птиц. Понятно, что вода дала среду для жизни и место её проявления для многих живых существ. Земля — тоже. Но вот птицы... Птицы были сотворены Богом словно бы и не на земле и не в воде. О них чётко сказано лишь то, что «да полетят над землёю по тверди небесной».
И вот они летают с тех пор, живут и на земле, и на воде. Но являются бесспорными обладателями «тверди небесной». Владеют этой стихией. А людьми чаще всего осознаются символом свободной души, о чём говорит поэзия. Об этом поётся в песнях.
Получается действительно, что птицы — это особые небесные создания, окружённые Божественной тайной, до времени лишённой конкретики. Не потому ли у многих народов убийство неодомашненных птиц считается безнравственным поступком и даже грехом, требующим покаяния? А кормление птиц — особым поминовением родных и близких. И просто редкостным удовольствием. Кто кормит, тот знает!
***
Вторая попытка. Но по-прежнему... для меня пытка.
